Уроки французского
Забавное свойство языка заключается в том, что он дает ложное ощущение понимания, а нашим собеседникам он дает ложное ощущение, что мы что-то понимаем о чем говорим. Сколько я помню себя, я знал, что Альбер Камю – философ-экзистенциалист. Я рассуждал об этом, упоминая мимоходом Сартра, в старших классах школы на уроках французского. Однажды, на одном из занятий, мой учитель французского долго и подробно разбирал со мной статью, в которой анализировалась философия М. Пруста. Обсуждение критики работ Пруста как минимум предполагает знакомство с его идеями. Проблема была не в том, что тогда, подростком, я не был знаком с Прустом (я и сейчас немного о нем знаю), а в том, что я считал, что раз со мной обсуждают работы Пруста и философскую мысль французской интеллектуальной элиты ХХ века, я обязан быть в курсе. И я, особенно не стесняясь, рассуждая на уроках о Франции, ее литературе и ее истории, напоминал слушателям, что особое влияние на общественную мысль произвели труды Марселя Пруста, несмотря на то, что они весьма сложны для восприятия и они были неоднозначно восприняты после их опубликования. А потом, ах да!, значительный вклад внесли французские философы-экзистенциалисты, в частности Альбер Камю. Все были счастливы. Учителя – от того, что их дети свободно рассуждали о Прусте и экзистенциалистах. Дети – оттого, что учителя были счастливы. Экзистенциалистам и Прусту было все равно, не в последнюю очередь потому, что они давно умерли.

Кто такие экзистенциалисты? Сначала надо ответить на вопрос, кто такие философы. Тогда, в школе, это не осознавалось, но все дети знали: философы – это те, кого на уроках называют философами. Например, Альбер Камю – философ-экзистенциалист, было написано в книге. Возможно, авторов смущало то, что сам Камю не считал себя ни философом, ни, тем более, экзистенциалистом. Впрочем, более вероятно, что авторы, учителя, дети и сам Камю понимали разные вещи, когда говорили о предмете, но это достаточно сложный предмет для обсуждения на уроках иностранного. Поэтому дети просто знали, что Камю – философ. (Впрочем, однажды я на этом погорел: рассуждая об общественной жизни Франции 60-70 годов я подсмотрел в учебнике, что особый резонанс вызвало разрешение абортов, о чем и сообщил с самоуверенным видом. Учитель не выдержал и класс получил 10-минутный монолог, смысл которого сводился к тому, что в силу ограниченности нашего жизненного опыта, мы не можем себе даже представить, какое значение имело тогда разрешение абортов, поэтому лучше не говорить о том, чего мы не понимаем совсем.)

Если задуматься, каждый день мы употребляем слова, в смысл которых не вдумываемся. Кто такой философ? Иммануил Кант, Френсис Бэкон? А Федор Михайлович Достоевский? Нет, он, вроде бы, писатель, а не философ... хотя, смотря с какой стороны посмотреть. Для подавляющего большинства людей, не знакомых глубоко с работами философов разных направлений, это просто ярлыки: Канта обычно называют философом, а Достоевского – писателем. Если данное обобщение кажется слишком смелым, ограничу его только на себя: я плохо ориентируюсь в том, о чем иногда рассуждаю. В частности, это касается философии.

Можно предположить, что в мире существует какая-то незыблемая система координат, в которой тот же Камю или является философом, или нет. Отнюдь. Истины в последней инстанции во подавляющем большинстве вопросов быть не может (само это утверждение является редким исключением). Разговаривать можно только о том, какой эффект оказывают сказанные слова. В этом смысле, мои уроки французского были образцовым примером для этой идеи: никто ни от кого не требовал досконального знакомства с философскими направлениями, но все, жонглируя красивыми именами и фамилиями, добивались своих целей. Но уроки-то закончились, а жизнь продолжается.

Если я все правильно помню из университетского курса философии, проблему неточности естественного языка первым поднял Френсис Бэкон, видя в ней серьезное препятствие общественному развитию. Пятнадцатый, что ли, век.